Если ты полицейский, ты знаешь смерть в ее самом жутком обличье, потому что тебе приходится сталкиваться с ней как с результатом грубого насилия. Всего вероятнее, тебя не раз выворачивало от вида того, с чем тебе приходилось иметь дело. Вероятнее всего тебе случалось не раз дрожать от страха, потому что смерть имеет ужасное свойство напоминать человеку, что его тело может кровоточить, а кости – ломаться. Если ты полицейский, ты никогда не привыкнешь к виду трупа или его органа, как бы долго ты с этим не имел дело, каким бы сильным и твердокаменным ты ни был.

Вид человеческого тела, над которым поработали топором, не может не вызывать ужаса. Устрашающий вид черепа, чем-то напоминающего искромсанный арбуз, раны, нанесенные крест-накрест и параллельно, кровоточащие безобразные раны, покрывающие голову, лицо и шею, вывернутая гортань такой яркой окраски, что кажется, что она пульсирует, но это пульсация цвета, а не жизни, потому что жизнь ушла, вылетела из-под безжалостного лезвия бездушного топора. Все это не может не вызывать отвращения.

Нет ничего приятного в посмертном вскрытии тела, будь то мужчина или женщина, ребенок или взрослый. Газообразование, обесцвечивание тканей головы и туловища, отделение кожного покрова, вен, высунутый язык, трупные пятна – ничего, что могло бы успокоить.

Не может быть ничего успокоительного в пулевых ранах, в разорванной, искромсанной человеческой плоти, в скапливающихся под кожей газах, в тканях, сожженных и обугленных огнем и дымом, в попавших в тело частичках пороха, в зияющих в человеческом теле дырках от пуль – ничего, что могло бы вызвать положительные эмоции.

Если ты полицейский, ты знаешь, что смерть мерзка и пугающе безобразна. Если ты полицейский, ты или приучаешь себя иметь дело с мерзким и пугающе безобразным, или уходишь из полиции.

В дорожной сумке оказался обрубок человеческой руки, леденящий душу.